— Чего! Уйду я… не могу я тут… Уеду!
— Куда?
— В Ковно. Мне ковенский губернатор самолично: «Вот вам моя правая рука, господин Юлюхин, — останетесь — будете у меня околодочным, семьдесят пять на месяц чистыми деньгами…»
— А детей на кого бросишь? Заберу их да привезу тебе, подкину…
— Детей не бросаю… Дети будут при месте…
— Завел, верно, себе там какую-нибудь мамзелю, — вот и глядишь туда…
— Да не ори! Черт скалозубая!
— А там получше нашел… Жидовку, небось!..
— Шкура барабанная!
— И на что меня мать породила, бессчастную, зачем на свет пустила!..
— Да пойми ты, тебе же лучше будет: ежемесячно по десятке высылать буду… А устроюсь, — первым долгом выпишу тебя к себе! Чего?.. Да пойми ты… тьфу, черт! Тебе дело говорят, а ты…
На Покров в ярмарке продали старую корову с телушкой и выручили всего 32 рубля: за корову — 25, за телушку — 7. Букетову отдали лишь часть долга, а за то, чтобы потерпел остальное, обещали вербу из левады — любую на выбор.
Гаврил купил своим ребятишкам, Мотьке и Аришке, обновки: Аришке — ситцевое платье, а Мотьке — сапоги. Семеновы девчата, Верка и Наташка, остались без обновок. Наташка разревелась от обиды и зависти.
Марья, раздосадованная, злая на весь мир, отшлепала ее, а когда подвернулся под руку Мотька с новой свистулькой, дала подзатыльника и ему. Мотька заплакал дискантом. Варвара сейчас же вступила с Марьей в перебранку, и обе кричали и грозились одна другую «доказать».
— Лодеколонница! — кричала Марья звонким голосом. — Погоди, милая моя! Я начну говорить, ты сразу язык прикусишь! Кто знает не знает, а я-то уж докажу!..
— Докажи! — свирепо наступала Варвара, — Докажи! Ну, говори! Ты думаешь, как ты, так и другие… Ошибаешься!..
Гаврил с Семеном, пьяные, обнявшись, входили в это время в ворота, и Гаврил заплетающимся языком говорил:
— Губернатор ковенский самолично мне говорил: «Вот тебе моя правая рука, Юлюхин, — семьдесят пять чистыми деньгами на месяц, — оставайся околодочным…»
Услышав бабью перебранку и узнав, что обидели его Мотьку, он закипел гневом и сунул Марью. Марья упала, завизжала, завопила. Тогда Семен, не спеша, молча, развернулся и съездил по уху Гаврила. Гаврил сцепился с ним, и оба, пьяные и ослабшие, упали, обнявшись, и долго копошились на полу в чулане, поочередно взбираясь верхом друг на друга. Старик Макар с трудом растащил их, но долго еще они кричали и бурлили каждый в своем помещении.
— Я офицер! Он должен во фронт передо мной! — кричал Гаврил из горницы.
— Выходи на одну руку! — доносился из кухни Семенов голос. — Я тебе утру твою офицерскую сопатку-то!..
На другой день Гаврил рано утром вошел в избу, помолился в передний угол, с необычной серьезностью, даже торжественностью поклонился отцу и матери, хлопотавшей около печи, и сел у стола. Макар с очками на носу чинил подпоровшийся Веркин чирик и нарочно углубился в работу, — после вчерашней драки неловко было глядеть на сына-офицера.
— Батенька! — сказал Гаврил, вставая, и неожиданно для Макара повалился ему в ноги. — Отпусти меня…
— Куда отпустить тебя? — спросил Макар, поднимая очки на лоб, — показалось ему, что вчерашний хмель еще не вышел из Гаврила.
— Мне нельзя жить тут… Не могу!..
— Почему? Чем ты от меня недоволен? Чего я тебе не доверяю?
В чего вступаюсь?
— Отпусти, батенька!.. Мне ковенский губернатор должность сулил… по ученой части…
Филипповна всплеснула руками и заголосила по-мертвому. Макар выронил чирик из рук и порывисто вскочил со скамейки:
— Ах ты негодяй! Ты при старости лет нас оставляешь?! Ведь она тебя родила и кормила! — трагическим жестом указал Макар на причитавшую Филипповну. — А ты хочешь нас оставить! А детей кто кормить будет?..
— Дети будут при месте, — глухо отвечал Гаврил.
— Ах ты, сукин сын! Я тебе голову отрублю! В Сибирь провожу, а добровольно не отпущу!..
Макар схватил его за волосы и слегка оттаскал.
— В Сибирь провожай!.. Голову отрубай!.. А жить тут не буду!.. — говорил упрямо и злобно Гаврил, покорно мотая головой из стороны в сторону.
— Ну, бери жену и детей, веди куда хошь!.. Мне они не нужны! Я кормил, покель был в силах, — теперь куды хошь!..
Гаврил пошел к тестю, Лариону Афанасьевичу. Он надеялся, что тесть — человек просвещенный и без предрассудков — поймет его и согласится, что здесь, на черной работе с ее скудными результатами подхорунжему делать нечего. Он одобрит его намерение пойти по ученой части…
Но Ларион, выслушав его, недоверчиво покачал головой. И стал отговаривать от поездки. Смущал и его первый вопрос — о жене и детях: куда их деть? Кому они нужны? Гаврил прямо сказал, что Варваре деваться больше некуда, как вернуться к отцу и матери. А у Лариона и своих детей — целый косяк, повернуться негде. Да Онисима зимой беспременно женить надо, а то избалуется парнишка ни к чему: трубокур, гармошник и пьяница будет… Дом тесен, а кухня холодная, с земляным полом, — как перезимуешь в ней с малыми детьми?
Теща еще решительнее восстала против намерения зятя. Кричала грубо и резко:
— Что ж, приехал, долго ли побыл и опять скроешься с глаз! Ведь жена-то понесла!.. Этих двое, да еще будет, как же она с ними управится? Кто их кормить будет?..
— По десятке ежемесячно будут получать! — прижимая руку к груди, уверял подхорунжий. — А как на месте обоснуюсь, — приеду, заберу…
Но больше всех кричала, бранилась, восставала против отъезда Варвара. Она слезно причитала и уверяла, что у Гаврила непременно есть сударка в городе и для нее он бросает теперь детей. Уедет — только его и видали!.. Грозилась жаловаться начальству, подать в суд, и ничем не мог разубедить ее муж.